Выходные данные статьи для цитирования (страницы данной публикации обозначены и в электронном тексте): Дмитриевская Л.Н. Образ сада в рассказе «Чёрный монах» А.П.Чехова: диалог с символистами // Гуманитарные исследования. Журнал фундаментальных и прикладных исследований. – Астрахань, 2011, № 4 (40). С.212-218.

с.212

Образ уходящей в прошлое дворянской усадьбы в 1890-1900-е, как известно, был очень популярен в творчестве и писателей (И.А. Бунин «Антоновские яблоки» (1900), З.Н. Гиппиус «Богиня» (1893), «Кабан» (ок.1902), А.П. Чехов «Вишнёвый сад» (1903) и др.), и художников (В. Максимов, В. Борисов Мусатов и др.). Напрямую с этой темой связан и образ сада как непременная составляющая русской дворянской усадьбы. Их постигла общая судьба, как показал Н.А. Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо»:

Разобран по кирпичику
Красивый дом помещичий,
И аккуратно сложены
В колонны кирпичи!
Обширный сад помещичий,
Столетьями взлелеянный,
Под топором крестьянина
Весь лег, — мужик любуется,
Как много вышло дров!
Черства душа крестьянина,
Подумает ли он,
Что дуб, сейчас им сваленный,
Мой дед рукою собственной
Когда-то насадил? [11, с.268]

Об образе сада в пьесе «Вишнёвый сад» А.П. Чехова было написано много работ. С первых дней появления пьесы и по настоящее время исследователи предпринимают попытки разгадать этот чеховский образ, видя в вишнёвом саде то оксюморон (все равно, что «сапоги всмятку» у Чернышевского, – иронизировал И.А. Бунин [8]), то образ России, мира [9], [10]… Образ сада как художественный символ у Чехова вызвал интерес и у российских [4], и у зарубежных исследователей – в Англии [3], Италии [2], Венгрии [1].
Пьеса «Вишнёвый сад» привлекла особое внимание к этому образу-символу в творчестве А.П. Чехова, но все же не так много работ посвящено его бытованию в прозе писателя. Обзорная статья «Образ сада в прозе А.П. Чехова», кратко описывающая функции образа сада в рассказах А.П. Чехова, написана молодым исследователем Е.Е. Ильиной [6]. Об образе сада в рассказе «Чёрный монах» была опубликована методическая статья в журнале «Литература в школе», но в ней больше внимания уделено не фило-

с.213

логическому исследованию, а вопросу изучения этого произведения в старшей школе [13]. Итак, мы выяснили, что тема остаётся открытой и до конца не изученной, но при этом вызывает большой интерес и в российском, и зарубежном литературоведении. Обратимся к подробному анализу образа сада в рассказе А.П. Чехова «Чёрный монах».
В «Чёрном монахе» А.П. Чехова место действия – сад и дом: «Дом у Песоцкого был громадный, с колоннами, со львами, на которых облупилась штукатурка, и с фрачным лакеем у подъезда. Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки…» [14, с.261].
В финале рассказа Коврин умирает, а Татьяна остаётся одна с огромным домом и с садом. Из её письма: «Сейчас умер мой отец. Этим я обязана тебе, так как ты убил его. Наш сад погибает, в нем хозяйничают уже чужие <…>» [14, с.290]. Можно думать, что на картине В. Борисова-Мусатова «Призраки» (1903) – Таня, «бледная, слабая, несчастная Таня», оставшаяся одна.

В. Борисов-Мусатов «Призраки» (1903)

Картину и рассказ роднит ещё один образ – призрак, видение: Черный монах – в рассказе, у В. Борисова-Мусатова призрак – это и дом, и хрупкая девушка, и кто-то, уже ушедший из картины, только край плаща или платья мелькает слева. Герои картины идут от дома по парку, но получается, что они словно уходят из самой картины. Символично. С символистами В. Борисова-Мусатова роднит ещё и образ двоемирия: мир, изображённый на картине, совмещает в себе прошлое и настоящее, мир реальный и мир невидимый, тот, куда уходят две дамы.
Чехов следил за творчеством декадентов, символистов. Иронизировал: «Сперва их будут бранить и мало читать, потом перестанут бранить, начнут читать и морщиться. А затем уже станут читать, хвалить и даже восторгаться. А мы к тому времени насмарку и даже гонорары нам понизят» [цит. по: 7; с.419]. Эти слова Антона Павтовича записал Бранцевич, вспоминая один из разговоров в 1888 году.
В середине 90-х символистов уже читали и морщились, чеховскую «Чайку» обвиняли в символизме (само название – как предполагает А. Кузичева [7] – было подсказано К. Бальмонтом, который подарил писателю книгу своих стихов, где было стихотворение «Чайка»: «Чайка, серая чайка с печальными криками носится над пучиной морской…»).
Чехов писал в 1894 году «Чёрного монаха», будучи в диалоге с популярными тогда символистами, с их увлечённостью мистикой, всем потусторонним, роковым... Но у Чехова нет иронии в рассказе (в письмах, говоря о символистах и декадентах, он всегда иронизировал) – в рассказе не ирония, а трагедия.
Один из главных образов рассказа Чехова – сад. Каждый из героев раскрывается через отношение к саду; жизнь всего дома Песоцких – Егора Семёновича и Тани, их гостей, рабочих – это жизнь садоводов. Сад – кормилец дома, любовь и страсть Егора Семёновича, неизбежное будущее Татьяны, детство Коврина…
Сад как художественный, символический образ часто ассоциируется с раем, то есть это образ библейский, связанный с рождением первого человека, искушением, грехопадением, с наказанием… Ставя вопросы о судьбе человечества, постигая переломную эпоху конца ХIХ – начала ХХ веков, писатели и художники вспоминают об образе сада, при этом актуализируется образ Эдема, как утраченного рая для человека. По поводу символа сада-Эдема в творчестве А.П. Чехова Е.Е. Ильина справедливо замечает: «Как и библейский

с.214

Эдем, который, с одной стороны, является раем на Земле, а с другой – местом, где совершается первое преступление в истории человечества, так и сад у Чехова выступает в двух ипостасях: сад – как одна из разновидностей рая; сад – как место преступления» [6, с.119].
Образ сада у З.Н. Гиппиус напоминает Эдем после грехопадения: запустение, вместо цветов – кактусы, подобные змеям… Пожалуй, можно сравнить эти сады с картинами Иеронима Босха (например, «Сад земных наслаждений»): «Из кадок шли корчась, коробясь, виясь по песку или торча вверх, мясистые члены бесконечных кактусов. <…> На них сидели громадные бородавки с волосиками. Другие крутили свои отростки вниз, и они, как толстые змеи, сплетались и свивались на земле <…>» [5, с.16]. Сад из рассказа З.Н. Гиппиус «Кабан» напоминает змеиное логово.
Часть большого сада Песоцкого в «Чёрном монахе» перекликается с этим образом осквернённого сада-рая: «То, что было декоративною частью сада и что сам Песоцкий презрительно обзывал пустяками, производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой! Тут были шпалеры из фруктовых деревьев, груша, имевшая форму пирамидального тополя, шаровидные дубы и липы, зонт из яблони, арки, вензеля, канделябры и даже 1862 из слив – цифра, означавшая год, когда Песоцкий впервые занялся садоводством. Попадались тут и красивые стройные деревца с прямыми и крепкими, как у пальм, стволами, и, только пристально всмотревшись, можно было узнать в этих деревцах крыжовник или смородину. Но что больше всего веселило в саду и придавало ему оживленный вид, так это постоянное движение. От раннего утра до вечера около деревьев, кустов, на аллеях и клумбах, как муравьи, копошились люди с тачками, мотыками, лейками…» [14, с.262].
Сад при дворянской усадьбе – в противоположность Эдему – поработил людей, сделал из них «муравьёв». Один раз рассерженный Песоцкий сгоряча бросает фразу «Повесить мало!» только за то, что работник привязал лошадь к яблоне»: «Замотал, подлец, вожжищи туго-натуго, так что кора в трех местах потерлась» [14, с.265]. Дочь Татьяну Егор Семёнович тоже готов принести в жертву саду: «Может, это и эгоизм, но откровенно говорю: не хочу, чтобы Таня шла замуж», – и объясняет: «Выйдет за какого-нибудь молодца, а тот сжадничает и сдаст сад в аренду торговкам, и все пойдет к чёрту в первый же год!» [14, с.271].
Впрочем, в образе Егора Семеновича Чехов рисует «чудака» («я большой-таки чудак» [14, с.271]), а не страшного самодура или деспота. Автору десятков юмористических рассказов нет ничего проще, как одной-двумя ироническими чертами снизить образ – сделать его страшным или смешным. Но писатель не использует иронию. Песоцкий – садовник, как и первый человек, Адам, был садовником. Садоводство – естественное предназначение человека. Егор Семёнович – Адам своего времени: времени узаконенного рабства и торгашества. Поэтому и сад превращён в статью дохода: «В большом фруктовом саду, который назывался коммерческим и приносил Егору Семенычу ежегодно несколько тысяч чистого дохода, стлался по земле черный, густой, едкий дым и, обволакивая деревья, спасал от мороза эти тысячи» [14, с.263]. Спасают от мороза не столько сад, сколько деньги.
Для самого Чехова садоводство было любимым занятием в Мелихово и в Ялте. Он привозил цветы для сада из-за границы, уезжая, слал в письмах се-

с.215

стре указания пересадить берлинские тополя, лиственницы, осторожно отрезать гнилые стебли у роз, поставить палочки у лилий, чтобы не затоптали, покрасить фруктовые деревья известкой… В Ялту при переезде перевёз любимые растения из Мелехово, в том числе знаменитую берёзу.
Помимо сада в рассказе есть описание парка: «Старинный парк, угрюмый и строгий, разбитый на английский манер, тянулся чуть ли не на целую версту от дома до реки и здесь оканчивался обрывистым, крутым глинистым берегом, на котором росли сосны с обнажившимися корнями, похожими на мохнатые лапы; внизу нелюдимо блестела вода, носились с жалобным писком кулики, и всегда тут было такое настроение, что хоть садись и балладу пиши» [14, с.261–262]. По сути, далее и разворачивается балладный сюжет: есть и мистика, и женитьба, и две смерти в финале. Парк, как зафиксировано в словарях, это «большой сад с аллеями, цветниками, прудами и т.п.» [12]. Парк в английском стиле называют пейзажным парком, то есть тот, который имитирует живую природу без вмешательства человека. Таким образом, в рассказе парк и сад противопоставлены: парк – природное создание, сад – творение человека. Это противопоставление специально подчёркнуто противительным союзом: «Зато около самого дома, во дворе и в фруктовом саду, который вместе с питомниками занимал десятин тридцать, было весело и жизнерадостно даже в дурную погоду. Таких удивительных роз, лилий, камелий, таких тюльпанов всевозможных цветов, начиная с ярко-белого и кончая черным как сажа, вообще такого богатства цветов, как у Песоцкого, Коврину не случалось видеть нигде в другом месте. Весна была еще только в начале, и самая настоящая роскошь цветников пряталась еще в теплицах, но уж и того, что цвело вдоль аллей и там и сям на клумбах, было достаточно, чтобы, гуляя по саду, почувствовать себя в царстве нежных красок, особенно в ранние часы, когда на каждом лепестке сверкала роса» [14, с.262].
Здесь описание почти райского места. При этом сад – творение человека. Значит человек способен делать мир прекрасным. Для А.П. Чехова это очень важная мысль: каждый человек может своими руками создать райский уголок на земле. Садоводство А.П. Чехова, строительство красивых школ и библиотек в городах и деревнях, увлечение так и нереализованным проектом строительства Народного дома в Москве и т.п. – все это практическое воплощение мысли А.П. Чехова о том, что каждый человек должен сделать мир красивее – во всех смыслах этого слова.
Первая встреча-галюцинация Коврина с Чёрным монахом произошла в парке, вторая – в саду. В парке видение появилось после размышления Коврина: «Как здесь просторно, свободно и тихо! <…> И кажется, весь мир смотрит на меня, притаился и ждёт, чтобы я понял его…» [14, с.268]. Далее происходит непонятное явление (читатель ещё не знает о душевной болезни героя и не объясняет его галлюцинацией): «Но вот по ржи пробежали волны, и легкий вечерний ветерок нежно коснулся его непокрытой головы. Через минуту опять порыв ветра, но уже сильнее, – зашумела рожь, и послышался сзади глухой ропот сосен. Коврин остановился в изумлении. На горизонте, точно вихрь или смерчь, поднимался от земли до неба высокий черный столб. Контуры у него были неясны, но в первое же мгновение можно было понять, что он не стоял на месте, а двигался с страшною быстротой, двигался именно сюда, прямо на Коврина, и чем ближе он подвигался, тем становился все меньше и яснее. Коврин бросился в сторону, в рожь, чтобы дать ему дорогу, и едва успел это сделать…

с.216

Монах в черной одежде, с седою головой и черными бровями, скрестив на груди руки, пронесся мимо… Босые ноги его не касались земли. Уже пронесясь сажени на три, он оглянулся на Коврина, кивнул головой и улыбнулся ему ласково и в то же время лукаво. Но какое бледное, страшно бледное, худое лицо! Опять начиная расти, он пролетел через реку, неслышно ударился о глинистый берег и сосны и, пройдя сквозь них, исчез как дым» [14, с.268–269].
Здесь и пейзаж, и портрет слиты – и тот и другой пока остаются для читателей загадкой, показывающей, что мир гораздо сложнее, чем думал Коврин, и вряд ли он – мир – «ждёт», чтобы кто-то его понял.
В саду во время второй встречи с черным монахом Коврин догадывается: «Ты призрак, галлюцинация. Значит, я психически болен, ненормален?» [14, с.277]. Галлюцинация отвечает в духе символистов: «Хотя бы и так. Что смущаться? Ты болен, потому что работал через силу и утомился, а это значит, что свое здоровье ты принес в жертву идее и близко время, когда ты отдашь ей и самую жизнь. Чего лучше?» [14, с.277].
Далее видение произносит тайные мысли, вытаскивает наружу скрытые амбиции и желания Коврина: «Странно, ты повторяешь то, что часто мне самому приходит в голову, – сказал Коврин. – Ты как будто подсмотрел и подслушал мои сокровенные мысли» [14, с.277].
Но какие-то весьма странные амбиции Коврина открываются в предсказаниях черного монаха: «Ты один из тех немногих, которые по справедливости называются избранниками божиими. Ты служишь вечной правде. Твои мысли, намерения, твоя удивительная наука и вся твоя жизнь носят на себе божественную, небесную печать, так как посвящены они разумному и прекрасному, то есть тому, что вечно <…> Вы же на несколько тысяч лет раньше введете его (народ – Л.Д.) в царство вечной правды – и в этом ваша высокая заслуга. Вы воплощаете собой благословение божие, которое почило на людях» [14, с.276].
Из подсознания героя всплывает то, что было модным на рубеже веков, публиковалось в газетах и журналах, пропагандировалось символистами в манифестах и творчестве: идея сверхчеловека, идея жизнестроительства, мистицизм… Возможно, и легенду о чёрном монахе Коврин вычитал у кого-то из символистов: «Я никак не могу вспомнить, откуда попала мне в голову эта легенда. Читал где? Слышал? Или, быть может, черный монах снился мне?» [14, с.267]. Сон – тоже излюбленный приём символистов.
Два раза в рассказе повторяется «откровение» чёрного монаха: «Вас, людей, ожидает великая, блестящая будущность. И чем больше на земле таких, как ты, тем скорее осуществится это будущее. Без вас, служителей высшему началу, живущих сознательно и свободно, человечество было бы ничтожно; развиваясь естественным порядком, оно долго бы еще ждало конца своей земной истории» [14, с.276].
От амбиций страдает не только Коврин. Накануне второй встречи с Чёрным монахом Песоцкий втолковывает Коврину: «Это не сад, а целое учреждение, имеющее высокую государственную важность, потому что это, так сказать, ступень в новую эру русского хозяйства и русской промышленности. Но к чему? Какая цель?» [14, с.270] Галлюцинация затем дорисовала Коврину это «к чему?» в виде высокой идеи, миссии. Тем более что ещё утром «ему хотелось чего-то гигантского, необъятного, поражающего» [14, с.273]. Так мысль Чехова о том, что каждый человек может своими руками сделать мир красивее (например, посадив и взрастив сад, как это сделал Песоцкий), попав в

с.217

систему координат символистов (с их идеей переустройства жизни и человека), становится фикцией, которая никогда реальностью не станет.
На видение Коврина могли повлиять ещё несколько моментов в рассказе, которые вплетаются в игру утомлённого сознания героя. Так, например, Таня ещё в начале рассказа роняет фразу «Вы ученый, необыкновенный человек, вы сделали себе блестящую карьеру, и он (Песоцкий – Л.Д.) уверен, что вы вышли такой оттого, что он воспитал вас» [14, с.264]. Может, и в расстроенных нервах отчасти виновен Егор Семёнович, ведь и Таня тоже «нервна в высшей степени». И Коврин и Таня вместе провели детство в саду: «То, что было декоративною частью сада <…> производило на Коврина когда-то в детстве сказочное впечатление. Каких только тут не было причуд, изысканных уродств и издевательств над природой!» [14, с.262]. Детство в саду среди «изысканных уродств», наверное, тоже повлияло на сознание героя.
Перед первой встречей с чёрным монахом Коврин слышит в доме, в гостиной, известную серенаду Брага, романтическое, символистское содержание которой чехов передаёт с нескрываемой иронией: «…Девушка, больная воображением, слышала ночью в саду какие-то таинственные звуки, до такой степени прекрасные и странные, что должна была признать их гармонией священной, которая нам, смертным, непонятна и потому обратно улетает в небеса» [14, с.267].
Итак, сумасшествие Коврина было уже подготовлено детством среди «издевательств над природой» и господами символистами, миропонимание которых приводит к извращению, сумасшествию и трагедии. Но, не смотря на расхождение с символистами, Чехов не отрицает существования высшей правды в жизни, мире, природе… Напротив, большинство его рассказов 1890-х годов как раз и есть попытка уловить и запечатлеть эту тайну («Студент», «Огни», «Архиерей», «Дом с мезонином»…). У Чехова она всегда разлита в мире, она невыразима словами, поэтому он и не ищет высоких слов – он создаёт образы: объединяющий все времена и народы образ огня («Студент», «Огни»); передающие ощущение вечности образы гор и моря («Дама с собачкой»); библейский образ сада, где каждый цветок, каждая капля россы свидетельствуют о высшей красоте и гармонии лучше, чем любой мистический образ символистов.
Образ сада в рассказе «Чёрный монах» – емкий художественный символ, сконцентрировавший в себе множество смыслов.

Библиографический список
1. Hajnady, Z. Сад как архетипический топос у Чехова [Текст] // Slavica. – Debrecen, 2004. – № 33. – С. 217–229.
2. Magarotto, L. Un giardino non solo di ciliegi [Текст] // Dalla forma allo spirito. – Milano, 1989. – P. 97–107.
3. Rayfield, D. Orchards and gardens in Chekhov [Текст] // Slavonic a. East Europ. rev. – L., 1989. – Vol. 67, № 4. – P. 530–545.
4. Бондарев, А.П. Фонтан Пушкина и сад Чехова – два символа русской классики [Текст] // Вопр. Филологии. – М., 1999. – № 2. – С. 57–62.
5. Гиппиус, З.Н. Кабан [Текст] // Собр.соч. в 10 т. Т.3. Алый меч: Повести. Рассказы. Стихотворения. – М.: Русская книга, 2001. – 576 с.
6. Ильина, Е.Е. Образ сада в прозе А.П. Чехова [Текст] // VI Ломоносовские научные чтения студентов, аспирантов и молодых ученых. – Архангельск, 2004. – С. 116–120.
7. Кузичева, А. Чехов. Жизнь «отдельного человека». – М.: «Молодая гвардия», 2010. – 847 с.

с.218

8. Кошелев, В.А. «Мифология сада» в последней комедии Чехова [Текст] // Русская литература. – СПб, 2005 – №1 – с.40–52.
9. Люсый, А. Мир как чеховский сад [Текст] // Лит. газ. – М., 2004. – № 27. – С.6.
10. Мильдон, В. Вся Россия – наш сад: О провидческих мотивах творчества А.П. Чехова [Текст] // Континент. – М.; Париж, 1997. – № 4. – С. 229–245.
11. Некрасов, Н.А. Избранные произведения. – М.: «Художественная литература», 1985. – 511 с.
12. Современный толковый словарь русского языка // Под ред.: С.А. Кузнецова, СПб.: «Норинт», 2003. – 960 с.
13. Харитонова, О.Н. Надо возделывать свой сад: «Черный монах» А.П. Чехова в 10 кл. [Текст] // Литература в школе. – 1997. – N2. – С. 115–123.
14. Чехов, А.П. Собр.соч. в 8 т. Т V – М.: «Правда», 1970. – 528 с.